Финансовая
квинтэссенция Федор
Рогач

Макроэкономическая статистика показывает, что мир не оправился от кризиса. Похоже, это не так

Спекулятивный пузырь, сформировавшийся на мировых финансовых рынках в начале XXI века и лопнувший в 2008 году, повлек за собой полномасштабный финансовый кризис, а также повсеместный экономический спад – последний, по распространенному мнению, продолжается до сих пор. Многолетнее экономическое стимулирование – как методами монетарной, так и бюджетной политики – привело к не самым удовлетворительным результатам: экономическому росту ниже исторических стандартов, инфляции, балансирующей на грани дефляции, и затяжной нормализации уровня безработицы.

Но существует альтернативное объяснение.

Эпицентрами изменений вместо индустриального Детройта и постиндустриального Нью-Йорка стали Маунтин-Вью и Пало-Альто, а технологический Wired становится более актуальным экономическим журналом, чем The Economist.

Признак первый: безработица

Снижение уровня безработицы происходит медленно по обе стороны Атлантики. По последним данным (апрель 2017), в Евросоюзе безработица составляет 7,8%, что до сих пор выше, чем до кризиса. В США официальный процент безработных составляет 4,3% (май 2017), что уже соответствует докризисному уровню. Но отчасти этот прогресс актуален лишь формально, поскольку в статистических данных по безработице в США не учитываются «отчаявшиеся работники» (discouraged workers) – те, кто потерял надежду найти работу после долгих безуспешных поисков и ушел с биржи труда.

Традиционно высокая безработица считается свидетельством низкого спроса в экономике и признаком экономического спада. Поскольку сейчас уровень безработицы нормализуется крайне медленно, экономический спад окрестили долгосрочным – что, однако, не объясняет природу медленного восстановления.

Альтернативная версия заключается в том, что сегодняшняя безработица носит структурный характер. Увеличивающаяся автоматизация производственного процесса и стремительное развитие технологий искусственного интеллекта приводят к появлению «технологической безработицы», впервые описанной Джоном Кейнсом как «результат того, что скорость развития средств для экономии рабочей силы превышает скорость, с которой мы находим новые способы применения труда». С самого начала промышленной революции физический труд стал постепенно замещаться интеллектуальным, что крайне благоприятно сказалось на производительности труда и благосостоянии человека – носителя трудовых ресурсов. Но в наше время, когда в отдельных областях технологии начинают замещать и сам человеческий интеллект, возникает закономерный вопрос – сохранит ли в принципе человек свое место в новой экономической цепочке? Последние тенденции настораживают.

Tesla строит новые фабрики в США, претворяя в жизнь кошмар C-3PO из «Звездных войн»: «машины производят машины».

Признак второй: дефляция

Негативные последствия дефляции – удешевления стоимости товаров и услуг – известны еще со времен Великой депрессии.

С тех пор при первых признаках дефляции центральные банки по всему миру используют инструменты монетарной политики для нормализации ценовой динамики.

Таким образом, после кризиса 2008 года процентные ставки устремились к нулю, сначала в США, а затем и в Европе. На более позднем этапе к традиционным мерам монетарной политики добавились менее традиционные инструменты количественного смягчения, что, однако, так и не дало ожидаемого результата. Теперь не только реальная экономика не реагировала на монетарные стимулы, но и уровень инфляции опасно приблизился к дефляционной зоне. Если следовать традиционному объяснению, рецессия оказалась настолько сильной, что даже беспрецедентных мер монетарного стимулирования недостаточно для нормализации экономики хотя бы в номинальных терминах.

Хэл Вэриан (Hal Varian), главный экономист Google, демонстрирует это на простом примере. В 2000 году было сделано 80 млрд фотографий стоимостью около 50 центов каждая; в 2015 году это количество выросло более чем в 20 раз до 1,6 трлн при фактическом обнулении стоимости. Причиной этого стал почти полный переход фотоиндустрии с пленочного формата на цифровой.

По мере того как внедрение технологий видоизменяет традиционные отрасли производства, растет технологическое дефляционное давление, которое находит отражение и в таких макроэкономических показателях, как инфляция. Между тем монетарные власти при первых признаках низкой инфляции начинают применять традиционный инструментарий. Генералы всегда готовятся к прошедшей войне.

Признак третий: низкий экономический рост

Несмотря на признанное воздействие технологической дефляции на уровень инфляции, влияние первой по-прежнему сильно недооценивается в официальной макроэкономической статистике, что приводит к большим искажениям.

Вернемся к упомянутому выше примеру. Каким должно было быть влияние на реальный ВВП появления цифровой съемки? Если рассчитывать динамику роста реального ВВП в постоянных ценах, можно предположить, что вклад фотоиндустрии в ВВП должен был вырасти с $40 млрд до $800 млрд (в ценах 2000 года). Но официальная статистика сообщила об обратном: по мере того как современные смартфоны вобрали в себя функционал фотокамер, якобы произошло снижение реального ВВП (из-за падения производства фотоаппаратов). В итоге технологическое удешевление продукта в совокупности с двадцатикратным реальным увеличением рынка интерпретируется как падение в том случае, когда имеет место реальный рост.

Официальная макроэкономическая статистика не в состоянии правильно разделить общий экономический результат на номинальную и реальную составляющие. В результате фактическая инфляция оказывается ниже официальной, а фактический рост реального ВВП – наоборот, выше. Таким образом, в отличие от опыта доцифровых лет, когда рост реального ВВП был вызван увеличением продаж традиционных товаров, сегодня рост фактического реального ВВП во многом определяется увеличением покупательной способности валюты при покупке товаров-заменителей.

Признак четвертый: производительность

Производительность труда, измеряемая как количество выпускаемой продукции в единицу времени, долгое время увеличивалась, отражая изменения в технологическом прогрессе. Но рост продуктивности стал замедляться еще в конце XX – начале XXI века, до начала разговоров о финансовом кризисе. Почему? Одно из возможных объяснений в рамках гипотезы перманентной стагнации заключается в том, что последние технологические прорывы несопоставимы по масштабу с подобными прорывами в прошлом. Даже некоторые представители Кремниевой долины разделяют пессимизм. Taк, сооснователь PayPal Питер Тиль заметил: «Мы хотели летающие машины, а получили 140 символов» (ограничение длины сообщения в твиттере).

Но замедляющуюся динамику производительности объясняет и описанное выше статистическое искажение номинальной и реальной динамики. Если в соотношении, определяющем производительность, структурно занижен числитель – реальный выпуск в единицу времени – статистически недооцененной оказывается и вся вся дробь.

Признак пятый: высокая рентабельность

Одна из необычных характеристик текущей «рецессии» – высокая прибыльность корпораций. Прибыль американских компаний в процентном отношении к ВВП велика, свободный денежный поток и рентабельность (доходность собственного капитала) близки к исторически наивысшим значениям, а доля компаний с более чем 50%-ной рентабельностью за последние годы многократно увеличилась, достигнув почти 20%.

Объяснение, согласующееся с теорией перманентной стагнации, указывает на монополизацию корпоративной Америки. Но те же тенденции можно рассматривать и как естественные следствия базовых принципов экономики знаний.

По мере того как успешные новые компании увеличивают свою долю рынка, совокупные капитальные затраты снижаются, а свободный денежный поток увеличивается. В отличие от труда или капитала технологии не являются независимым фактором производства. Они создаются на предприятиях и в итоге приносят выгоду своим владельцам – собственникам капитала. Таким образом, корпоративные прибыли и рентабельность капитала повышаются. Аналогично с этим увеличение числа компаний с более чем 50%-ной рентабельностью является индикатором того, что экономика растет за счет новых некапиталоемких компаний, создающих новые экономические ниши и вытесняющих существующих игроков из традиционных, а не свидетельство роста монополизации и ценовой манипуляции.

Статистические погрешности и здесь играют свою роль.

Продажи IPhone, «разработанного в Калифорнии, сделанного в Китае», способствуют повышению корпоративной прибыли Apple и росту ВВП Китая (за счет экспорта из Китая в другие страны), но не ВВП США. Таким образом, соотношение прибыльности к ВВП для стран, чьи компании отдают сборку конечного продукта на аутсорсинг, статистически завышено.

Признак шестой: дивиденды больше 100%

2016 год стал третьим годом подряд для американских компаний, когда сумма выплаченных дивидендов и выкупленных из обращения акций превысила совокупную прибыль этих компаний.

С одной стороны, можно предположить, что эта декапитализация – признак отсутствия новых возможностей для реинвестирования, тем самым поддержав теорию перманентной стагнации. Но и у этого явления есть иное объяснение. В развивающейся экономике знаний технологическая дефляция оказывает понижательное давление на капитальные затраты.

Обе эти тенденции, связанные с технологическим прогрессом и упорством монетарных властей, но не с перманентной стагнацией, приводят к увеличению доли прибыли, возвращаемой акционерам.

Итоги

Рецессия и даже перманентная стагнация, монополизация экономики, отсутствие инвестиционных возможностей и замедляющийся рост производительности – текущие характеристики экономики, на которые указывает традиционная макроэкономическая статистика. Но с учетом структурных изменений, связанных с распространением экономики знаний, и поправки на искажения, связанные с недостатками статистических инструментов времен индустриального капитализма, картина оказывается совсем иной.

Виталий Казаков

Источник.